- Как хороша жизнь! Я опять могу радоваться и петь! Мой глаз опять открыт для всего прекрасного! - запел он.

- Ты бы мог меня поблагодарить! - крикнула Фредерика. - Вместо этого ты клюнул меня в палец и сделал мне больно!

- Закрой свой плохой глаз, и всё пройдёт! - весело ответил Дрозд.

- Вчера ночью я слушала Соловья! - сказала Фредерика.

- Ночью надо спать, - сказал Дрозд.

- Я проснулась и уже не могла заснуть. А он пел.

- Почему ты думаешь, что это пел Соловей? - спросил Дрозд.

- Мама тоже проснулась, и она сказала: "Послушай, как поёт Соловей!"

- Он пел лучше меня? - как бы между прочим спросил Дрозд.

- Нет, - ответила Фредерика, - но иначе. Когда ты свистишь, у меня появляется желание смеяться, прыгать и кувыркаться в траве. Это так весело. Но когда пел он, мне хотелось прижаться к маме. Не знаю почему, но нам обеим было почему-то грустно.

- Как глупо пением наводить грусть на окружающих! - воскликнул Дрозд.

- А сам Соловей грустный? Ты его знаешь? - спросила Фредерика.

- Конечно, грустный! - сказал Дрозд. - Не по-настоящему грустный, нет! Но у него всегда глаза на мокром месте. Он это называет меланхолией. Впрочем, он не всегда был такой.

- Расскажи, каким он был? - попросила Фредерика.

- Когда-то, давным-давно. Соловей был прелестной серой птичкой с голосом не громче воробьиного. Он не умел ни петь, ни свистеть, как мы - птицы-певцы. Однажды мой дедушка стал подтрунивать над дедушкой Соловья, потому что тот умел только кое-как чирикать. "Если б я захотел, - рассердился дедушка Соловей, - то я бы пел так же хорошо, как ты". - "Попробуй!" - посоветовал ему мой дедушка. Дедушка Соловей стал следить за дедушкой Дроздом и заметил: тот каждое утро глотает солнечные лучи. Соловей решил сделать то же самое, и в один прекрасный день, когда Солнце пекло особенно сильно, он широко раскрыл свой клюв и выпил столько солнечных лучей, что сжёг себе горло и больше не мог не только чирикать, но вовсе потерял голос.